4. «В этой семье нет алкоголиков». Родители-алкоголики.

Гленн, высокий и несколько неуклюжий мужчина, владелец небольшого завода, пришёл ко мне за помощью с жалобами на собственную робость и отсутствие уверенности в себе, которые создавали ему проблемы в профессиональных и личных отношениях. Он сказал мне, что большую часть времени он чувствует себя нервно и неспокойно. На работе он случайно услышал, как кто-то назвал его «занудой» и «депрессивным». Он чувствовал, что людям с ним неудобно, поэтому ему было чрезвычайно трудно заводить дружеские отношения.

Примерно на середине сессии Гленн стал говорить ещё об одном источнике стресса в бизнесе: «Несколько лет назад я взял в бизнес отца, думая, что это ему поможет, но стресс на работе только всё усложнил. Сколько себя помню, мой отец пьёт. Напьётся и начинает оскорблять клиентов, а я теряю бизнес».

У Гленна были все симптомы взрослого ребёнка отца-алкоголика: гиперответственность, потребность спасти отца, неуверенность в себе и подавленный гнев.

Динозавр в гостиной

Если бы персонал Белого Дома во времена Ричарда Никсона прошёл курсы по укрывательству с любым членом семьи алкоголика в качестве преподавателя, Уотергейт был бы до сих пор обычным вашингтонским отелем. Отрицание приобретает гигантские размеры для каждого, кто когда-либо жил в семье с алкоголиком. Алкоголизм в семье это как динозавр в гостиной. Человеку с улицы невозможно его не видеть, но тех, кто живёт в доме, отчаяние от невозможности освободиться от бестии заставляет делать вид, что её не существует. Это единственный способ существования, который практикуют в таких домах: ложь, поиск извинений для поведения алкоголика, секреты это воздух, которым там дышат, и всё это создаёт у детей ужасный эмоциональный хаос.

Опыт Гленна был очень характерным: «Я должен выгнать его с работы, но я в ужасе от того, что мне предстоит это сделать. Как, чёрт возьми, выгнать с работы собственного отца? Каждый раз, когда я пытаюсь заговорить с ним о проблеме, он выдаёт: «Если ты из-за этого собираешься разговаривать со мной неуважительно, то лучше вообще не разговаривай со мной». Он просто сводит меня с ума. Первое моё воспоминание о нём это то, как он приходит с работы и прямиком идёт к стеклянному шкафу с бутылками. Это был его ежевечерний ритуал. Пропустив пару рюмок, он шёл ужинать со стаканом в руке и никогда не позволял, чтобы стакан был пустым. После ужина он принимался пить всерьёз. И все мы должны были вести себя очень тихо, чтобы не отвлекать его. Господи! Можно подумать, он делал что-то серьёзное, но ведь сукин сын просто напивался. Помню, как часто мы с матерью и сестрой должны были потом тащить его волоком в кровать. Вся подлость в том, что в семье мы никогда не говорили о том, что мы делаем. А мы делали это ночь за ночью. Пока я не вырос, я искренне верил, что относить папу в кровать это что-то нормальное в семьях, то, что все делают у себя дома».

Гленн очень рано запомнил, что пьянство его отца это Большой Секрет. Хотя мать запрещала ему рассказывать о «папиной проблеме» посторонним, стыда, который испытывал мальчик, было вполне достаточно для того, чтобы ребёнок и рта не раскрывал. Перед внешним миром семья делала вид, что «у них всё хорошо». Их единила необходимость бороться с общим врагом. Секрет стал скрепляющим клеем для этой измученной семьи.

Большой Секрет состоит из трёх элементов:

Отрицание, которое практикует сам алкоголик по отношению к своему пьянству, несмотря ни на какие доказательства, и по отношению к его поведению с другими членами семьи, наводящему на них ужас и унижающему их человеческое достоинство.

Отрицание проблемы со стороны супруги/а алкоголика и других членов семьи, которые извиняют алкоголика под такими предлогами как «Мама пьёт, чтобы расслабиться», «Папа споткнулся о ковёр» или «Папа потерял работу, потому что у него был отвратительный начальник».

Фарс «нормальная семья», который члены семьи разыгрывают друг перед другом и перед внешним миром, наносит особый вред ребёнку, так как принуждает ребёнка отрицать собственные восприятия и чувства. Для ребёнка становится практически невозможным выработать чувство уверенности в себе, если он должен постоянно лгать по поводу того, что он думает и чувствует. Чувство вины принуждает его спрашивать себя, верят ему люди или нет. Когда ребёнок подрастает, чувство, что другие сомневаются в нём, может сохраниться, и это поведёт к тому, что человек будет скрытным и будет бояться выражать собственное мнение. Как и Гленн, многие взрослые дети из семей алкоголиков страдают болезненной робостью.

Необходимо огромное количество энергии, чтобы разыгрывать этот фарс. Ребёнок должен постоянно быть начеку. Он живёт в постоянном страхе, чтобы нечаянно не предать свою семью, не раскрыть общего секрета. Чтобы не рисковать, такие дети часто предпочитают не завязывать дружбу со сверстниками, становятся одиночками и изолируют сами себя.

Это одиночество ещё больше затягивает их в семейное болото и ведёт к тому, что эти дети развивают огромное и деформированное чувство преданности по отношению к тем единственным людям, которые знают его секрет: к сообщникам по семейной конспирации. Интенсивное и полностью некритическое чувство верности по отношению к родителям превращается в его вторую натуру. Когда такие дети становятся взрослыми, эта слепая преданность продолжает быть деструктивным элементом в их жизни, она контролирует их жизнь. И это не позволяло Гленну выгнать отца из его компании, несмотря на то, что присутствие пьяницы негативно сказывалось на бизнесе.

Ребёнок, которого не было

Так как семья алкоголика вкладывает столько энергии в безуспешные попытки «спасти» алкоголика и «прикрыть» его перед другими, то у такой семьи обычно нет сил на удовлетворение самых базовых потребностей своих детей. Как и в случае с детьми неадекватных родителей, детям алкоголиков присуще ощущение собственной невидимости. Это превращается в ловушку, так как, чем дисфункциональнее семья, тем больше необходимость детей в эмоциональной поддержке.

Когда мы с Гленном исследовали связь между его трудностями во взрослой жизни и эмоционально нестабильной обстановкой в его детстве, мой клиент вспомнил следующее: «Мой отец никогда не делал то, что делали другие отцы: никогда не играл со мной в футбол, мы даже на матчи никогда не ходили. «Я занят, может, как-нибудь потом...», – говорил он мне, а как сесть где-нибудь и напиться – у него всегда было время. Моя мать говорила, чтобы я не путался под ногами с моими проблемами, а чтобы шёл играть с друзьями, но у меня не было друзей. Я боялся привести кого-нибудь к нам домой. Мои родители не обращали на меня ни малейшего внимания, казалось, что им всё равно, в какой переплёт я попаду, только бы им не пришлось его расхлёбывать».

«Значит, – сказала я Гленну, – ты был невидимым и неслышным. Как ты себя при этом чувствовал?»

На лице Гленна отразилась боль: «Каждый раз, когда я пытался что-то сказать, мой отец унижал меня. Если я набирался смелости и кричал, он бил меня. Я быстро научился не раздражать его. Если я возражал матери, она начинала хныкать, как маленькая, а потом он злился и начинал раздавать удары ремнём направо и налево. Тогда я чувствовал себя вдвойне виноватым за то, что я спровоцировал всё это. Так я научился проводить вне дома большую часть времени. В двенадцать лет я устроился подрабатывать после школы и старался задержаться на работе как можно дольше, чтобы не идти домой. Кроме того, по утрам я уходил из дома в школу на час раньше, чтобы успеть уйти до того, как он проснётся. До сих пор я чувствую то одиночество, когда я сидел один в пустом школьном дворе, ожидая, когда придёт кто-нибудь ещё. Самое интересное, я не думаю, что мои родители замечали моё отсутствие. Это было ужасно. Я всё время чувствовал себя сиротой. Я был способен на что угодно, чтобы добиться внимания. Однажды, лет в одиннадцать, я был дома у одного товарища, а его отец оставил бумажник в холле. Я вытащил у него пять долларов, надеясь, что меня поймают. Мне было всё равно, какой скандал устроили бы мои родители, но лишь бы они меня заметили».

С самых ранних лет родители Гленна дали понять ему, что его существование было для них помехой, а не благословением. Его эмоциональная невидимость положительно подкреплялась тем, что она спасала его от жестокого обращения отца.

Я спросила Гленна, не думал ли он, что те самые страхи, которые мешали ему самоутверждаться в детстве, так же контролируют его взрослую жизнь. Гленн согласился с грустью: «Думаю, что это так. Я просто не могу сказать никому ничего обидного, как бы мне не хотелось этого. Я глотаю столько слов, что думаю, однажды меня ими вырвет. Я просто-напросто не могу конфликтовать с людьми, даже с теми, кто мне абсолютно безразличны. Если я считаю, что мои слова могут ранить кого-то, я не могу их произнести, и всё».

Как и другие дети из семей алкоголиков, Гленн чувствовал себя ответственным за то, что чувствуют окружающие, точно так же, как в детстве он чувствовал себя ответственным за чувства своих родителей. Он вёл себя героически с целью избежать конфликтов с родителями, так как не хотел быть ответственным за страдания других (и за свои собственные). Он не мог выражать свои эмоции, как было бы нормальным у любого ребёнка. Он должен был подавлять их, и эта привычка распространялась и на его взрослую жизнь. Когда Гленн помогал относить своего отца в кровать, когда он брал на себя ответственность за то, чтобы отец не разгневался, он вёл себя как отец, а не как сын. Когда ребёнка вынуждают принять на себя роль родителя, ребёнок теряет ролевые ориентиры и это затрудняет развитие его личной идентичности. Такая деструктивная ролевая инверсия обычное явление в семьях алкоголиков.

«На самом деле, я никогда не был ребёнком»

Как мы уже видели, и как мы увидим в дальнейшем, инверсия ролей происходит у всех типов токсичных родителей. В семьях алкоголиков, где отец или мать пьют, алкоголик активно узурпирует роль ребёнка с помощью безответственного, нуждающегося и патетического поведения. Это настолько инфантильная фигура, что в семье не остаётся места ни для какого другого ребёнка.

Гленн вырос, считая, что его миссией было заботиться о других и ничего не ожидать для себя: «Помню, как моя мать прибегала ко мне в слезах, когда отец терял контроль над собой, и говорила мне о том, как она несчастна: «А что я могу? Вам нужен отец, а я не могу работать». Вот только начать говорить об этом, и мне делается плохо. Я часто мечтал о том, как я увозил мать на далёкий остров, где отец не мог найти нас. Обычно я обещал ей, что как только смогу, я позабочусь о ней. И это я и делаю сегодня, постоянно выдавая ей деньги, хотя и не могу себе этого позволить. И о папе я забочусь тоже, хотя он и угрожает моему делу. Почему я не могу найти кого-то, кто заботился бы обо мне, для разнообразия?»

Гленна продолжает томить собственная неспособность наладить жизнь своих родителей, во взрослом возрасте так же, как и в детстве. Хотя он мечтал о женщине, которая заботилась бы о нём, он выбрал себе в жёны слабую и неспособную к самостоятельной жизни женщину. Гленн чувствовал ещё до женитьбы, что это неподходящая пара, но необходимость проигрывать детские фантазии спасителя возобладала над здравым смыслом.

Миф о том, что прошлое можно исправить

Гленну не понадобилось много времени, чтобы понять, что он женился на тайной алкоголичке, но если бы он знал это заранее, весьма возможно, что он всё равно женился бы на ней. Он просто уверил себя в том, что способен изменить её. Часто взрослые дети из семей алкоголиков женятся или выходят замуж за алкоголиков. Многие не могут понять, как те, кто вырос в хаосе семьи алкоголиков, могут вновь согласиться на повторение травматического опыта, но импульс к повторению знакомых нам эмоциональных ситуаций присущ всем, как бы болезненны и вредны не были эти эмоции. Привычное и знакомое нам состояние приносит нам чувство удобства, как бы структурирует нашу жизнь. Нам известны правила игры, и мы знаем, чего можно ожидать.

И самое главное, мы актуализируем конфликты из прошлого, в надежде разрешить их, в надежде, что теперь-то у нас всё получится, что мы выиграем бой. Такая повторная актуализация болезненного опыта из нашего прошлого называется «компульсивным повтором».

«На этот раз я добьюсь хорошего результата»

Никогда нелишне вновь напомнить о том, какую роль играет в нашей жизни компульсивный повтор, как он господствует над нами, особенно в том, что касается установления и поддержания близких, интимных отношений с другими. Наши отношения становятся более понятными, когда анализируешь их с позиции компульсивного повтора.

Случай Гленна очень показателен в этом смысле: «Когда я познакомился с Дениз, я не знал, что она пила. Когда я об этом узнал, она больше уже не пыталась скрыть свой алкоголизм. Три или четыре раза в неделю она напивалась, а я умолял её больше так не делать. Я водил её по врачам, просил записаться к Анонимным Алкоголикам, прятал выпивку под ключ, но вы же знаете пьяниц... Она всегда изворачивалась и доставала себе выпить. Единственный раз, когда она ненадолго бросила пить, это когда я пригрозил, что брошу её, но спустя некоторое время она принялась за старое, и так мы и живём теперь, всё сначала».

Так как отрицание и укрывательство были для Гленна обычным делом в детстве, будучи взрослым, он легко интегрировался в отношения, где присутствовали те же самые элементы. Только на этот раз он верил, что сможет спасти свою жену в той ситуации, в которой в детстве оказался бессильным спасти своих родителей. Гленн, как и все дети алкоголиков, в душе пламенно обещал себе, что он никогда не позволит войти в свою жизнь ни одному алкоголику. Но корни компульсивного повтора глубже и сильнее любого сознательного решения.

«Почему я постоянно ищу одно и то же?»

Ещё одно обещание, которое часто растворяется силой компульсивного повтора, – это недопущение в своей жизни того насилия, которое является частью жизни в семье алкоголиков.

Джуди, 26-летняя маленькая темноволосая женщина с большими глазами, пришла на одну из моих терапевтических групп по направлению своего супервизора, который контролировал её работу советницы в одной из реабилитационных клиник, где люди проходили лечение от самых разнообразных токсических зависимостей. Как и многие советники, которые участвовали в программах реабилитации, Джуди сама проходила лечение от алкогольной и других зависимостей. Я познакомилась с ней на небольшом празднике, организованном персоналом клиники, чтобы отметить второй год трезвости одной из коллег.

Джуди только что вышла из отношений с мужчиной-абьюзером, который бил её. Так как супервизор подозревала, что она вновь может попасть в похожие отношения, она направила Джуди ко мне.

На первой сессии Джуди была настроена вызывающе и воинственно, давая понять, что ей не нужна никакая помощь. Я спрашивала, где именно за этим фасадом скрыта боль. Перво-наперво Джуди сказала мне:

– Мне сказали, что если я не пройду терапию, меня посадят под замок. Вы не могли бы помочь мне и сказать, что со мной всё в порядке, что мне не нужен строгий режим.

– Да, я уже вижу, что ты без ума от того, что ты здесь, – сказала я, и мы обе рассмеялись.

Это несколько разрядило обстановку. Я продолжила говорить и сказала, что знаю, что её послали сюда против её воли, но раз уж она здесь, почему бы не попробовать, а вдруг будет польза. Джуди согласилась на участие в одной из моих терапевтических групп. Дальше я сказала, что её коллеги по работе очень переживали, что она вновь вернётся к своему другу-абьюзеру, а Джуди согласилась, что опасения имели основания: «Я действительно скучаю по нему. Вообще-то, он прекрасный парень, просто иногда я его вывожу из себя, слишком распускаю язык. Но я знаю, что он меня любит, и надеюсь на лучшее».

Я предположила, что, возможно, она спутала любовь и насилие, как если бы у неё была бессознательная потребность мобилизовать ярость любовника для того, чтобы получить доказательство накала его страсти.

Когда я спросила Джуди, не являлось ли это привычным для неё, не сталкивалась ли она с подобным в других отношениях, она немного подумала и сказала: «Думаю, что нечто подобное происходило и с моим стариком. Он был хроническим алкашом и буквально окрошку из нас делал. Минимум пять дней в неделю он являлся домой под завязку и бил нас по любому поводу. Моего брата до крови. Моя мать была неспособна защитить нас, даже не пыталась, так она боялась его. Я пыталась унять его, но он был как бешеный. Но он вовсе не был таким уж монстром: когда он не пил, он был классным отцом, моим лучшим другом. Мне нравилось проводить с ним время, как два друга, мне нравится до сих пор».

Многие дети алкоголиков развивают необыкновенную толерантность, научаются терпеть нестерпимые вещи. Так как Джуди понятия не имела о том, как должен вести себя любящий отец, она пришла к выводу, что, если она хочет доброго отца, ей необходимо терпеть его «плохие моменты». Так сформировалась патологическая ассоциация между любовью и абьюзом, и девочка стала думать, что одного без другого не бывает.

Мы будем хорошими приятелями

Отец Джуди научил её, что для того, чтобы избежать побоев мужчины, надо делать всё, что тот пожелает. Чтобы отец был доволен, в десятилетнем возрасте она превратилась в его собутыльницу: «Папа начал давать мне глоточек где-то раз в неделю. На вкус алкоголь казался мне ужасным, но папа всегда так радовался, когда я выпивала. Когда мне было одиннадцать, я обычно шла за бутылкой и мы её распивали в машине. Потом мы ехали прогуляться, сперва мне нравилось, а потом я стала бояться, так как даже тогда я понимала, что он не контролирует машину. Я продолжила всё это проделывать, потому что такие у нас с ним были отношения. Это были наши особые отношения. Мне стала нравиться выпивка, потому что с выпивкой мой папа был доволен мной. Всё шло хуже и хуже, пока я не стала такой же выпивохой, как он».

По крайней мере, каждый четвёртый ребёнок из алкогольных семей в свою очередь становится алкоголиком, и многие из этих взрослых впервые попробовали алкоголь в раннем детстве из рук отца или матери. Выпивка создаёт между ребёнком и родителем-алкоголиком особую, часто секретную, связь, и ребёнок принимает за товарищество подобную конспирацию. Часто такие отношения это единственное, на что может рассчитывать ребёнок в качестве любви и одобрения со стороны родителей-алкоголиков.

Даже в тех случаях, когда родителю-алкоголику не удалось «поставить под знамёна» маленького ребёнка, дети из алкогольных семей остаются крайне уязвимыми перед аддикцией[7]. Мы не знаем, почему это так, возможно, существует наследственная предрасположенность к аддиктивному поведению, некое биохимическое расстройство. Я подозреваю, что это может быть из-за того, что поведение и убеждения формируются путём подражания, путём идентификации с родителями. Своим взрослым детям родители-алкоголики оставили в наследство подавленную ярость, депрессию, печаль, недоверчивость и неустойчивые отношения, кроме уже упоминавшегося гипертрофированного чувства ответственности. И частью печального наследственного груза является метод, с помощью которого эти повзрослевшие дети будут пытаться справиться со всем этим: алкоголизм.

Никому нельзя доверять

Так как первые и самые значимые в жизни отношения с другими учат детей алкоголиков, что любимые люди причинят им вред, а непредсказуемость их поведения будет наводить ужас, большинству взрослых детей алкоголиков близкие отношения внушают страх. Для того, чтобы близкие отношения в рамках любовной связи или дружбы могли состояться, они требуют от человека в немалой степени готовность к ранимости, доверию и открытости, а это именно те качества, которые разрушает жизнь с алкоголиком. Как следствие, многие взрослые дети родителей-алкоголиков тянутся к людям, эмоционально недоступным в силу своих собственных внутренних конфликтов. Таким образом, выросший ребёнок из алкогольной семьи может сохранять иллюзию отношений, без того, чтобы осознать страх, который он испытывает перед полноценными отношениями.

Бойфренд Джуди, с типом личности «Доктор Джекилл и Мистер Хайд» был копией её отца: иногда прекрасный, иногда ужасный. Остановив свой выбор на столь амбивалентном человеке, который к тому же подвергал её абьюзу, Джуди не только повторяла сценарий своего детского опыта, но и обеспечивала себе уверенность в том, что ей не придётся отправляться в путешествие, ведущее в полноценные отношения, для которого у неё не было ни компаса, ни карты. Она цепко держалась за миф о том, что её отец якобы был единственным мужчиной, который на самом деле понимал её. Резко негативное отношение Джуди к попыткам развенчать этот миф не только разрушали её связи с друзьями, но и плохо сказывались на наших с ней отношениях и на отношениях с терапевтической группой. Власть мифа была такой, что в конце концов этот миф заставил Джуди отказаться от самой себя.

Я до сих пор помню грусть, которую я почувствовала в тот вечер, когда Джуди объявила, что намерена покинуть группу. Я напомнила ей, что она знала о том, что терапевтический процесс может временами быть болезненным и что неприятные эмоции были частью процесса. На какой-то момент показалось, что Джуди готова передумать, но потом она сказала: «Знаете что, я не собираюсь отказываться от моего папы и обижаться на него. Также я не собираюсь продолжать защищать его здесь от ваших нападок. Мой папа и я – мы нужны друг другу. С какой стати я должна доверять вам больше, чем ему? Я не верю, что тебе и всем вам тут в группе есть дело до меня. Я не верю, что кто-то из вас будет рядом со мной, когда мне будет плохо».

Группа, в которой была Джуди, состояла из клиентов, которые в детстве пережили абьюз со стороны родителей и которые прекрасно понимали её чувства. Участники группы были очень добры к ней и оказывали всяческую поддержку, но Джуди не была способна принять от них ничего. Для неё мир был разрушенной местностью, населённой эмоциональными вандалами. Она была уверена, что если она позволит кому-то приблизиться, эти люди причинят ей боль и бросят на произвол судьбы. Горькая ирония ситуации состоит в том, что подобные чувства были бы уместны именно в отношении её отца.

Неспособность Джуди доверять было самым тяжким эмоциональным увечьем, которое алкоголизм её отца нанёс ей. Если нельзя доверять отцу, кому вообще тогда можно доверять? Доверие это самый слабый птенец из нашего эмоционального выводка: когда внешние условия трудны, он умирает первым.

Потеря способности доверять это общая черта взрослых детей алкоголиков. Вот что рассказывал Гленн: «Мне всегда было страшно, когда моя жена хотела что-то сделать самостоятельно, даже если это было просто пойти поужинать с детьми. Я боялся, что она бросит меня, потому что не доверял ей. Я думал, что она встретит кого-то лучше меня. Я хотел постоянно держать её под контролем, никуда не отпускал, чтобы самому не дёргаться».

Ревность, собственничество и подозрительность являются повторяющимися сценариями в отношениях взрослых детей алкоголиков, которые в раннем возрасте усвоили, что отношения заканчиваются предательством, а любовь ведёт к страданиям.

«Но вчера всё было хорошо!»

Карла, высокая женщина с приятным голосом, работавшая гигиенисткой в стоматологической клинике, обратилась ко мне по совету врача, который предположил, что её головные боли могли иметь психологическое происхождение.

Зная, что мигрени наиболее часто являются выражением подавленной ярости, я первым делом спросила, почему Карла злится. Мой вопрос удивил её, но, посомневавшись некоторое время, она ответила: «Вы правы: я зла. На мою мать. Мне сорок восемь лет, а она продолжает заправлять моей жизнью. Месяц назад, когда я собиралась поехать в Мексику, была так довольна, но за три дня до отъезда она мне звонит.., по её голосу я поняла, что она пила и ещё рыдала. Она сказала, что мой отец уехал на две недели рыбачить, и что у неё депрессия.., и не могла бы я составить ей компанию на несколько дней. Я сказала, что у меня была запланирована поездка на отдых, и она начала рыдать. Я пыталась убедить её, но она начала говорить, что я не люблю её, слово за слово, и кончилось тем, что я пообещала отменить поездку в Мексику и побыть с ней. Я бы всё равно не смогла уехать спокойно, зная, что она опять сорвалась в выпивку».

Я прокомментировала, что история казалась довольно привычной для Карлы, и та подтвердила: «В детстве такое было постоянно. Я всё время должна была ухаживать за ней, а ей было плевать, спасибо ни разу не сказала. Она постоянно срывала на мне злость, я никогда не знала, с каким лицом она встретит меня сегодня, не могла вычислить, что же могло ей понравиться. Помню, как получила тройку по истории и боялась идти домой. Такая оценка означала часа четыре нотаций о том, какая я бесполезная неблагодарная бестолочь, не забывая напомнить, что ни один мужчина не согласится взвалить себе на плечи ответственность за меня. Когда я пришла домой, то застала мать в хорошем настроении. Она просто расписалась в дневнике и сказала, что мне не стоит так переживать из-за оценок. Я глазам не верила. Но потом она выпила свои дежурные четыре коктейля перед ужином. Накрывая на стол, я забыла поставить солонку и перечницу, мать села за стол и взорвалась, как будто я спровоцировала мировую войну или что-то подобное. Я не могла понять, как можно перестать хорошо относиться ко мне за то, что я забыла соль и перец».

Поведение матери Карлы колебалось между удушающей любовью и разнузданной жестокостью в зависимости от настроения, количества выпитого алкоголя или, как говорила Карла, от фазы Луны. Карла рассказала мне, что у её матери редко когда выпадал спокойный день, так что Карла постоянно была вынуждена выискивать разные способы сделать так, чтобы мать была довольна. К сожалению, чаще всего она чувствовала себя как на плывунах: одно и то же её поведение то казалось матери прекрасным, то бесило.

«Ты виновата во всём»

Все родители бывают иной раз более или менее непоследовательными, но синдром «что сегодня хорошо, то завтра плохо» особенно усиливается на фоне алкоголизма. Так как родительские сигналы и нормы меняются слишком часто и неожиданно, ребёнку невозможно понять их. Отец или мать используют критику как средство контроля, и что бы ребёнок не делал, родители всегда найдут, за что покритиковать. Ребёнок превращается в мишень родительских фрустраций, в козла отпущения за все проблемы между родителями. Для родителей-алкоголиков это коварная форма оправдания собственных недостатков и упущений. В конце концов их послание ребёнку становится следующим: «Если бы ты не вёл себя плохо, мне бы не надо было пить».

Вот как рассказала об этом Карла: «Однажды, когда мне было лет семь, моя мать приложилась к бутылке с утра, а я в тот день после школы пригласила к нам домой подружку. Обычно я никого не приглашала к нам, так как не знала, в каком состоянии она могла находиться, но в тот вечер я рассчитала, что она должна была отсыпаться после утренней попойки. Мы с подругой играли в переодевания, надев её туфли и раскрасившись её косметикой, когда вдруг моя мать вошла в комнату. Я так испугалась, что чуть на описалась. От неё несло за версту, а когда она увидела, что мы взяли её вещи, она взвыла: «Теперь я знаю, зачем ты привела эту девчонку! Подглядывать за мной! Ты постоянно подглядываешь за мной, поэтому я вынуждена всё время напиваться! Ты способна кого угодно вынудить напиться!»

Мать Карлы полностью утратила контроль: она не только унизила дочь, но и обвинила её в собственном алкоголизме. Так как девочка была слишком мала, чтобы уличить мать в отсутствии логики, она принимала вину на себя.

Подсознательно Карла до сих пор уверена, что она виновата в том, что её мать алкоголичка, поэтому она готова пойти на всё ради искупления вины. Она отказалась от долгожданной поездки на отдых только для того, чтобы ещё раз отчаянно попытаться заслужить одобрение матери.

В семьях алкоголиков дети часто превращаются в козлов отпущения. Некоторые из таких детей пытаются соответствовать навязанной роли деструктивным и саморазрушительным поведением. Другие неосознанно ищут способы наказать себя, что выливается в эмоциональную или соматическую симптоматику, как мигрени Карлы.

Ребёнок-сокровище

Если одних детей в алкогольных семьях заставляют принять на себя роль козла отпущения, то из других делают семейных героев, вынужденных нести бремя одобрения как родителей, так и посторонних из-за огромного груза ответственности, которые взваливают на подобных детей-сокровищ. Может показаться, что героический ребёнок находится в лучшем положении, чем ребёнок-козёл отпущения, но на самом деле эмоциональная депривация и персональные демоны одних и других очень похожи. Ребёнок-сокровище требует от себя с беспощадностью достижения недостижимых целей, как в детстве, так и во взрослом возрасте.

Несколько лет назад во время моей радиопередачи в эфир позвонил один мужчина по имени Стив, который сказал мне: «Я парализован. Мне сорок один год, у меня удачная карьера, но в последнее время я просто не способен ничего решать. Я работаю над самым важным проектом в моей жизни и не могу сосредоточиться. Многие люди зависят от меня, а я веду себя как истукан. Знаете, я всю жизнь пожинаю успехи, я прекрасно учился... Всегда в первом ряду, всегда готов... А сейчас я парализован».

Я спросила, было ли в его жизни что-то такое, что могло объяснить такие перемены, он сказал мне, что единственное, что произошло, – это что его отец находился в интенсивной терапии из-за серьёзных проблем с печенью. Это навело меня на след и я спросила, не был ли его отец алкоголиком. Минуту поколебавшись, Стив сказал, что оба его родителя алкоголики. Стив вырос, противостоя домашнему хаосу при помощи отличной успеваемости в школе, стараясь быть во всём первым: «Все считали меня вундеркиндом: дедушка с бабушкой, учителя, родители.., когда были трезвыми. Я был идеальным сыном, идеальным учеником и продолжил дальше быть идеальным мужем, идеальным отцом, идеальным учёным-химиком».

В детстве Стив получал одобрение окружающих с помощью того, что брал на себя и нёс непосильное по его годам бремя. К нему не относились как к человеческому существу, ценность которого заключается в факте его существования, Стив мог растить свою самооценку и доказывать собственную значимость только в связи с внешними достижениями. Его самооценка напрямую зависела от одобрительного похлопывания по спине, вознаграждений и премий, а не от внутренней уверенности в себе. В его стремлении быть лучшим сквозил и элемент компенсации. Своей неординарностью он старался скомпенсировать недостатки своих родителей.

Я сказала Стиву, что, очевидно, болезнь его отца всколыхнула внутри него все неразрешённые проблемы. Как человек, который понимала его страдания, я знала, что это был прекрасный повод, чтобы начать работать с по-настоящему важными проблемами. Я убедила Стива в том, что роль героического ребёнка стала способом противостоять ужасному детству. Героическая роль означала некоторую долю уверенности и определённости в жизни, но взамен этого, к сожалению, Стив так и не научился быть добрым и терпимым по отношению к самому себе. Теперь, спустя много лет и так, как это происходит с большинством перфекционистов, его стремление к совершенству во всех аспектах жизни парализовало его.

Следуя моему совету, Стив согласился пойти на терапию к специалисту, не только для того, чтобы решить его актуальную проблему, но и чтобы осознать те лишения, которым он подвергся в детстве.

«Всё всегда должно быть под контролем»

Дети, растущие в семьях алкоголиков, получают неожиданные оплеухи от людей с непредсказуемым поведением, и часто, в качестве ответной реакции, они испытывают императивную необходимость в контроле надо всем в жизни: над людьми и над обстоятельствами.

Несмотря на свою робость, Гленн среагировал на свою детскую беспомощность своеобразным способом, с помощью которого пытался контролировать и свою дальнейшую жизнь: «Каждый раз, когда у меня появлялась девушка, я изворачивался так, чтобы бросить её именно тогда, когда наши отношения развивались наилучшим образом. Я думаю, что я боялся, что если я её сейчас не брошу первым, то потом она бросит меня, а так – я контролировал ситуацию и принимал решения. В настоящее время я постоянно указываю жене и детям, что и как делать в тот или иной момент; я не могу сдержаться, мне необходим контроль. Точно так же я веду себя на работе. Хотя я до сих пор не могу решиться повысить на кого-либо голос, мои служащие всегда точно знают, что я в плохом настроении. Они говорят, что от меня исходят негативные флюиды и что это их бесит, но ведь я там хозяин, так?»

Гленн считал, что если у него получится контролировать все аспекты жизни, то он избавится от повторения ситуации нестабильности и сумасшествия, которую он пережил в детстве. Так как у него были проблемы с самоутверждением, ему пришлось искать непрямые методы контроля, взять на вооружение манипуляцию: например, делать обиженную мину или надоедать нотациями, приёмы, которыми он весьма эффективно пользовался.

К сожалению, такое манипулятивное поведение отдаляло от Гленна именно тех людей, которые были для него важны. Как часто случается со взрослыми детьми алкоголиков, результатом его стремления контролировать становилось именно то, чего он опасался: отвержение. Ирония судьбы была в том, что те приёмы, которые он изобрёл ребёнком для того, чтобы преодолевать чувство одиночества, делали из него одинокого взрослого.

«Как ты смеешь называть пьяницей свою мать!»

Если вы выросли в алкогольной семье, то возможно, что в отличие от Стива, у которого алкоголиками были оба родителя, ваша семейная драма разыгрывалась между отцом или матерью алкоголиком и другим родителем, который алкоголиком не был. В последние годы мы всё больше узнаём о той роли, которую играет этот другой, непьющий родитель, который, как мы видели во второй главе, получает имя «пособника» или «созависимого».

Этими терминами мы обозначаем человека, который, несмотря на страдание, причиняемое алкоголиком окружающим, неосознанно способствует поддержанию в алкоголике его аддикции. Занимая позицию «понять и принять», созависимые тем самым дают понять, что они всегда будут находиться в распоряжении у алкоголика, чтобы исправить всё, что тот своим поведением повредит и разрушит. Сколько бы созависимые не сокрушались, не хныкали, не угрожали, не жаловались, не уговаривали и не давали «последний шанс», они редко идут на применение мер, направленных на реальные перемены.

Мы с Карлой продвинулись в её терапии. Я хотела посмотреть, как она взаимодействует со своими родителями, и попросила её пригласить их на сессию. Как только они появились у меня в кабинете, я сразу заметила, что мать Карлы была не в своей тарелке, как будто сам факт того, что дочь пригласила её прийти к ней на терапию, мобилизовал в ней чувство вины. Когда я начала говорить о жестоких реалиях детства Карлы, её мать разразилась слезами: «Мне так стыдно! Я знаю, что я была плохой матерью. Карла, прости меня! Я серьёзно. Я правда перестану пить, если ты хочешь, тоже пойду на терапию».

Я сказала ей, что психотерапия была совершенно бесполезна в случаях алкоголизма, если только клиент-алкоголик одновременно не проходит программу избавления от аддикции, например, двенадцать шагов анонимных алкоголиков. В ответ она начала умолять: «Ради бога, Сюзан! Не посылай меня к анонимным алкоголикам. Я сделаю для Карлы, что угодно, но только не это».

В этот момент отец Карлы прервал нас в бешенстве: «Чёрт побери! Моя жена не алкоголичка! Это прекрасная женщина, которая иногда пропускает стаканчик, чтобы расслабиться. Миллионы людей иногда выпивают, как она».

Когда я указала на то, каким деструктивным для Карлы было поведение её матери в сочетании с отсутствием в ней интереса к дочери, мужчина взорвался: «Я успешен в этой жизни, слышите? И у меня прекрасная семья! Чего Вы тянете меня с женой в эту историю? Сконцентрируйтесь на проблемах моей дочери, а к нам не лезьте. Моя дочь Вам платит, чтобы Вы заботились о ней, а не о нас. Мы с женой не допустим, чтобы нас оскорбляли подобным образом. Ну да, может она и пьёт немного больше других, но она держит это под контролем. И уж если говорить начистоту, то когда она выпьет пару рюмок, жизнь с ней становится легче и веселее!»

Отец Карлы отказался присутствовать на дальнейших сессиях, но её мать не только пошла к анонимным алкоголикам, но и стала посещать терапевта. То, что последовало за этим, хотя и было вполне ожидаемым, всё же удивило меня. По мере того, как мать Карлы избавлялась от алкогольной зависимости, её отец всё больше заболевал загадочной болезнью желудка и кишечника, объяснить которую врачи не могли.

Было очевидным, что я нарушила семейное равновесие, и стало ясно, что отец Карлы мог жить и функционировать только в состоянии полного отрицания. Семьи, в которых есть алкоголизм, поддерживают хрупкую систему равновесия, в которой каждый играет отведённую ему роль. Как только Карла и её мать начали всерьёз работать над своими проблемами, они раскачали семейную лодку. Знакомые и соседи восхищались отцом Карлы за его терпение и верность; Карла помнила, что родственники не раз говорили, что её отца пора канонизировать за доброту и терпение. На самом же деле, он был классическим созависимым, который прибегал к отрицанию для того, чтобы его жена могла продолжать быть жалкой алкоголичкой. Взамен он приобретал контроль над ситуацией, потому что когда его жена исчезала в алкогольном тумане, он распоряжался жизнью семьи по собственному усмотрению.

Я продолжала терапию с Карлой и её матерью. Мать Карлы начала понимать, что самооценка её мужа целиком зависела от того, мог ли он концентрировать в своих руках контроль над семьёй. Алкоголизм жены и эмоциональные и физические проблемы дочери делали из него в глазах окружающих «единственного нормального». Несмотря на внушительный фасад, отец Карлы, как и все созависимые, был ужасно неуверенным в себе человеком. Как и большинство из нас, он выбрал себе человека, который был отражением его истинного отношения к самому себе. Выбор неадекватного партнёра позволял ему делать выгодные для себя сравнения и чувствовать своё превосходство.

В настоящее время мать Карлы продолжает избавляться от аддикции и менять в лучшую сторону свои отношения с дочерью и мужем, загадочный гастроэнтерит которого наверняка будет прогрессировать.

В отличие от отца Карлы, мать Гленна была классической созависимой, которая чистосердечно признавала весь ужас алкоголизма своего мужа и дурное обращение с сыном, но при этом было непохоже, чтобы она собиралась что-либо менять. Вот что рассказал мне Гленн: «Моей матери почти семьдесят, а я до сих пор не могу понять, почему она позволила, чтобы наш отец затерроризировал нас. Почему она разрешила, чтобы он издевался над детьми? Она наверняка могла бы попросить о помощи, но она твердит одно и то же, как заезженная пластинка: «Вы представления не имеете, каково было женщинам раньше. От женщины ожидали, что она останется при своём муже, что бы не случилось. Никто не говорил открыто о проблемах, как сейчас. Куда я могла пойти? Что я могла сделать?»

Мать Гленна была просто-напросто потеряна в семейных бурях. Её беспомощность, в соединении с паразитической идеей «верности мужу», на деле выдавали мужу разрешение на самые отвратительные выходки. Как многие созависимые, мать Гленна регрессировала до состояния ребёнка, оставив на произвол судьбы настоящих детей. До сегодняшнего дня Гленн мечется между потребностью спасти инфантильную мать и своей злостью на неё за то, что она не была способной вести себя адекватно по отношению к своим детям.

Счастливых концов не бывает

Счастливые концы, как в сказках о добрых феях, очень редки в семьях алкоголиков. В самом лучшем из возможных вариантов, родители-алкоголики примут на себя ответственность за свой алкоголизм, начнут программу реабилитации и успешно пройдут её, возвратившись к трезвому образу жизни. Также такие родители поймут и осознают ужасное детство, которое пришлось пережить их детям, и постараются в дальнейшем вести себя как любящие и ответственные родители.

К сожалению, реальность очень далека от идеального варианта. Выпивка, отрицание и деформация реальности чаще всего продолжаются вплоть до смерти родителя-алкоголика или обоих родителей. Многие дети алкоголиков крепко держатся за иллюзию, что однажды жизнь их семьи чудесным образом изменится, как в сказке, но эта иллюзия приводит их, одного за другим, к полному жизненному провалу. Вот что понял на этот счёт Гленн: «Несколько лет назад, мой отец впервые в жизни сказал, что любит меня. Я обнял его и поблагодарил, но этого почему-то оказалось совсем не достаточно, чтобы компенсировать все эти годы, когда он называл меня дерьмом».

Гленн добился долгожданного «я люблю тебя», но оно оказалось уже неуместным и оставило его с чувством полного внутреннего опустошения. Это были просто слова, пустые и бездейственные. Его отец продолжал пить. Ошибка Гленна состояла в том, что он всё это время ожидал, что его отец изменится.

Если вы – сын или дочь родителей-алкоголиков, помните, что ключ к разрешению ситуации, это знание о том, что вы можете изменить вашу жизнь без того, чтобы ваши родители изменились. Ваше благополучие не должно зависеть от их благополучия; вы можете преодолеть детские травмы и сокрушить ту власть, которую они имеют над вашей взрослой жизнью, даже если ваши родители останутся такими, какими они были всегда. Достаточно того, что вы возьмёте на себя обязательство работать для себя.

Всем моим клиентам из алкогольных семей или из семей с родителями-аддиктами, я советую присоединиться к группам взрослых детей анонимных алкоголиков или к похожим сообществам. Эти группы оказывают прекрасную поддержку, и с помощью обмена опытом и переживаниями, дети алкоголиков и наркоманов понимают, что они не одиноки, что они могут сделать нечто с динозавром, который обосновался в гостиной, и это первый шаг к тому, чтобы вышвырнуть его вон.

 

7. - Аддикция (англ. addiction – зависимость, пагубная привычка), в широком смысле, – ощущаемая человеком навязчивая потребность в определённой деятельности. В более узком смысле, это патологическое влечение к чему-либо, что увеличивает риск развития психических заболеваний и/или связано с персональными или социальными проблемами.

Христианский психолог / Исцеление души / Душепопечительство / Депрессия / Духовная помощь/ Христианский коуч / Душепопечитель /  молитва / Внутренние проблемы / Психологические / проблемы / Личностный рост / Конфликты / Страх / Гнев / Раздражительность / Развод / Психологическая помощь / вебинар / обучение / семинар онлайн / христианское обучение / проповеди / христианское обучение онлайн / онлайн / душепопечитель онлайн /консультация психолога онлайн / поддержка